14:05 

I want the attention I want all the cash I want all the ass Is it too much to ask?

baebsae
my crime is an asault with my tongue.


В последнее время я просто, мать вашу, дышу, питаюсь, живу этим моментом. Вы посмотрите только.
Фансервис всегда кажется мне чем-то пустопорожним, рыхлым и не стоящим и половины хайпа. Без исключений.
И, так как IRL меня почти не занимает, я переношу всё в MV вёрс.
Где страшный человек Чон Чонгук кошмарит Чон Хосока, чьё упрямство соизмеримо с его же слабостью. Физически и морально, Хосок же просто идеальная Избитая Домохозяйка. И Чонгук мог бы его драть когда и как вздумается, тот всё равно не рассказал бы никому, только жевал бы ночами наволочки и рыдал в душе, а потом долго-долго сводил синяки с бёдер и шеи. И разница в физической силе тут настолько велика, что шансов у Хосока просто нет, и не думает пускай. Но это было бы не столь интересно уже.
Короче говоря, невербальное, как бы между прочим происходящее и, в общем-то, не имеющее конкретной цели домогательство Чон Чонгука — +1 кинк.

И оттого этой главе — отдельный пост, потому что очень надо было. Вот есть comic relief, а это angst relief, а то иначе всё слишком уж хорошо и пресно. Не сладко даже, пресно.
Помимо вышеописанного, иллюстрацией является работа, имхо, лучшего артера по BTS. Там, конечно, другая пространственная конфигурация, но это вообще пфф.


Lethargy. VII.

VII.

По утрам Чонгук поднимается за двадцать минут до выхода из дома, умывается ледяной водой, чистит зубы и идёт на кухню к коматозному лохматому Юнги — тому, чтобы собраться, почему-то, нужно в два раза больше времени, и встаёт он оттого раньше и злится дольше. Молча, они сидят напротив друг друга, выкуривают по одной ритуальной на дорожку, Юнги пьёт премерзкий крепкий кофе, Чонгук — кипяток с долькой лимона. Так же молча они расходятся по комнатам, одеваются, снова встречаются в прихожей. Иногда Юнги отчего-то говорит Чонгуку, чтобы тот не забыл взять ключи. Иногда он об этом не напоминает, но ключи Чонгук ещё ни разу не забывал.
Они вместе едут на работу, куда Юнги когда-то сумел пристроить и Чонгука. Вдвоём они таскают занозистые деревянные ящики на портовых складах, загружают в грузовики, которые увозят неизвестно что неизвестно куда. Иногда их отправляют помощниками на верфи. После этого кожу немного жжёт от солёного ветра, ощущение, словно её корёжит, как листовой металл под водой; у Юнги щёки и нос становятся красными и чуть шелушатся, у Чонгука трескаются и кровят губы. Но обоим нравится работать на верфи больше: курить можно сколько влезет, а в перерывах или в конце дня усесться на верхотуре, свесив ноги и глухо постукивая пятками ботинок по ржавой стали балок. Смотреть на волны и передавать друг другу последнюю оставшуюся на двоих сигарету. Иногда разговаривать, иногда нет.
В такие моменты Чон Чонгук не счастлив, но вполне доволен своей жизнью, всеми присутствующими в ней вещами. По Юнги невозможно понять, что он думает, только вот Чонгук всегда замечает, как тот затягивается чуть дольше и медленней обычного и щурит глаза — это ему так хорошо, эквивалент кошачьего мурчанья такой. И Чонгук, когда таким его наблюдает, вообще не против, что Юнги скуривает большую часть сигареты сам.
В такие моменты Чон Чонгук не счастлив, но вполне доволен своей жизнью, всеми присутствующими в ней вещами.

Всё остальное время он жизнью обижен, смертельно ранен уже много лет куда-то за рёбра, во что-то холодное, скользкое и мягкое. Как однажды он сам себе внятно разъяснил: всё, может, не так уж плохо для остальных, но он для этого чересчур хорош.
Чонгук смотрит умные фильмы о важном, с красивой картинкой и актёрами, читает такие же умные книжки и порно смотрит только красивое — чтобы никаких пошлых фраз, притворных стонов и тупого подобия сюжета. Он считает, что всё всегда делает правильно, только получает не то, чего хочется. Наверное, потому, что точно не знает, чего же хочет.
Оттого в Чон Чонгуке скопилось подавленного гнева близко к критическому уровню. Он потерялся в своих определениях для «умного» и «красивого», вообще для всего. Много раз уже вытаскивал сам себя из метафорической петли и несколько раз Юнги из очень даже реальной. Случаются такие вот «пощёчины», когда Чонгук перестаёт себя жалеть и злиться на всё вокруг, ему тогда хочется либо разрыдаться, либо избить кого-то очень слабого до смерти. Но он не делает ни того, ни другого, а моменты эти случаются всё реже.

Однажды очень умный и очень красивый по чонгуковым понятиям Юнги встречает некоего Чон Хосока. Об этом Чонгук узнаёт позже, когда этого Чон Хосока в их квартиру приводит Намджун. Алкогольное веселье и шум вокруг будто окутывают его дымкой, скрывают от глаз — настолько тусклым, хоть и тоже красивым, кажется поначалу этот человек. Чонгуку быстро надоедает за ним наблюдать, и он упускает, как оказывается позже, очень важный момент перелома, который потом переламывает его самого начисто.
Хосоков недуг становится Чонгуку проклятьем, его Заиром, превращает камни в золото, воду в вино, губит на корню всё светлое, что оставалось в его душе на правах лишь проезжего гостя. Хосок становится неотделим от своей болезни — лучшего из возможных обрамлений его кроткой красоты. Что-то, будто чуть придушенное сильными руками, заласканное жестокосердной нежностью. Несмелое, бесшумное, едва тёплое неглубокое дыхание. Затворничество тепличного голодного пустоцвета. Душераздирающая прелесть обречённости, чумная, жестокая; такой впору на виселицу за измену, на костёр за волшбу, под саван тёмных речных вод за без ответа оставленный голод во взгляде. Каждый приступ — репетиция собственной смерти. Гибнущая стократ красота, что никто не умеет низложить и post mortem.

***


Наутро проснувшийся раньше всех Чонгук долго мёрзнет перед распахнутой на кухне форточкой: сначала курит, а потом ещё полминуты просто дышит через рот, выпуская облачка пара. Хосок входит бесшумно и обнаруживает себя, только высыпая в ладонь горстку таблеток. Чонгук вздрагивает, поворачивается и смотрит, как тот наклоняется к раковине и запивает таблетки водой из-под крана. Смотрит, по большей части, на темнеющий у самого ворота кофты след.
— Доброе утро, — громким шёпотом, чтобы не разбудить остальных отсыпающихся после ночного веселья, говорит Хосок и улыбается по-доброму так. У Чонгука начинают противно зудеть нёбо и костяшки пальцев. Он только кивает и тоже улыбается.
Хосок не перестаёт так болтать, пока наливает себе в чашку молока, разогревает в микроволновке, идёт в гостиную и усаживается на диван. Чонгук молча следует за ним, опускается рядом, держа кружку с кипятком и лимоном, сразу ставит её на ящик-столик. Хосок делает маленький глоток из своей, тоже отставляет в сторону и слизывает с верхней губы молоко. В горле Чонгука сразу жаждоподобней любой пустыни со всеми её песками. Ему не удаётся ясно мыслить, наверное, оттого что утро, и вчера выпито было изрядно, а ещё Хосок много говорит шёпотом и бедром к бедру прижимается, и на шее его красивой красивый засос, а под толстовкой и джинсами ещё много таких.
Чонгук заводится с полпинка, начинает злиться на самого себя за слабость и всё хорошее в целом. Он выпивает воду залпом, чуть не проглотив лимон. Сразу жалеет, потому что теперь руки занять нечем.
Настаёт его очередь что-то отвечать, он говорит ладно, жестикулирует даже и кое-как использует мимику. Хосок внимательно слушает, ободряюще улыбаясь — ему нравится, что молчаливый парень, с которым живёт Юнги, наконец с ним действительно разговаривает, а не просто сверлит недобрым взглядом. И голос у него, оказывается, очень приятный.
Не замолкая, без запинки продолжая говорить, Чонгук делает очень простую, но какую-то страшную в своей неуместности вещь — уверенно кладёт ладонь на хосоково бедро и едва сжимает. Улыбка стекает с красивого лица напротив, Хосок не понимает ничего, а Чонгук смотрит вниз и продолжает, продолжает говорить. Раньше он молчал и всегда смотрел в глаза, а теперь.
Он чувствует напрягшиеся до дрожи мышцы, и тепло чужого тела. Он отдаёт себе отчёт, что ему просто захотелось чужую игрушку, и не просто украсть, а сломать, растерзать и вернуть такой, чтобы владелец, не задумываясь, вышвырнул. Фарфоровая кукла сидит перед ним, опустив стыдливо и очень по-киношному глаза, но не сводит острых коленей, не отстраняется, не краснеет наигранно, не дышит тяжко и пошловато. Так бы и делали актёры в фильмах, что любит смотреть Чонгук. Тонкие ломкие пальцы сцеплены в замок, и Чонгук смотрит на них и очень ясно видит, как эти руки перебирают чётки или складываются каждую ночь в молитве, как смиренно склоняется больная-больная голова — так же, как сейчас перед ним. Чонгук не видел распятия над кроватью в хосоковой квартире, но понимает всё и так.
Договорив, он улыбается, почти смущенно. Поднимается с дивана и идёт на кухню с чашкой, чтобы налить себе ещё воды и пойти в свою комнату.

Хосоку очень страшно и хочется пойти домой плакать, как маленькому ребёнку. Его молоко быстро остывает, он идёт в пустую кухню, где Чонгук оставил на подоконнике пачку сигарет. При мысли, что специально, что знал, становится совсем хреново.
Хосок медленно курит, пока проснувшийся встрёпанный Юнги не находит его и не начинает хрипеть на повышенных тонах.
— Ты же, мать твою, говорил, что бросил, — Юнги падает на табуретку, откидывается к стене и сам закуривает. — Тебе, блять, нельзя.
Хосок грустно улыбается, послушно тушит едва начатую сигарету и встаёт на колени перед стулом Юнги. Он кладёт голову тому на ноги, прижимается щекой и прикрывает глаза.
— Прости, — он шарит рукой в воздухе, пока не находит свободную руку Юнги, и переплетает их пальцы. — Больше не буду.
Трясёт сцепленными руками в воздухе и сжимает чуть крепче.
— Договорились?
— Ладно.
Юнги ни черта не понимает. Просто зажимает сигарету губами и начинает гладить медленно засыпающего Хосока по волосам.

@темы: YOONSEOK FO LAYF, praise the kink, ff, bts

URL
   

they call me

главная